НЕ ТОЛЬКО О СЕБЕ
Родилась я в 1938 году, в Москве. С детсва меня окружали контрасты. Наш маленький кривобокий домишко, вместе с другими такиме же подслеповатыми калеками, стоял совсем рядом с огромным тёмно-серым зданием, называемым "Домом правительства". Сегодня он известен под именем "Дом на набережной". И если в наших коммунальных бараках, которые в Замоскворечье именовались "Воробьёкой", ютилось по 5-10 человек в одной комнате, то в "Доме праветельства" каждая семья имела большую квартиру с полным комфортом. Громкое название было присвоено серому дому неслучайно. В нём действительно жили семьи министров, высших военоначальников, ответственных работников аппрата ЦК КПСС, известных писателей, художников, артистов.
Я была озорной и смелой девчонкой. Играла с младшими обитателями "Воробьёвки" в казаки-разбойники, зимой прыгала в снежные сугробы с крыши и каталась на коньках по замёрзшей Москва-реке, а ранней весной тайком от мамы купалась в её обжигающе-холодной воде.Старый бакенщик дядя Ваня иногда под вечер брал меня зажигать допотопныё маяки (бакены) , и я любила слушать его рассказы о Гражданской войне. Во дворе меня не били, так как знали, что это небезопасно. Не раз мальчишки с разбитыми носами приходили к моей маме с просьбой зашить разорванные в драке со мной рубашки. А потом, забыв обиды, звали играть в футбол. Это были дети из простых рабочих семей, в основном, свежеиспеченных горожан, бежавших из голодной деревни. И хотя слово "жидовка" я слышала с тех пор, как помню себя, вся моя дальнейшая жизнь показала, что настоящий антисемитизм обитал "на верху", там, где под него подводились оправдательные теории и различные подоплёки, и где смертельные удары наносились из-за угла. Простая солёная русская речь, куличи на Пасху, пьяные потасовки "Воробьёвки"с одной стороны, чинность, воспитанность, литература и музыка, окружавшие меня в семьях моих подруг из "Дома правительства" с другой стороны, а также, сочный идиш, на котором дома родители говорили между собой, и увлекательные рассказы бабушки о справедливых судах царя Соломона и о счастливом избавлении евреев с помощью красавицы Эстер – вот что легло в основу моего мировосприятия.
Я росла единственным ребёнком в семье, и, конечно же была "вундеркиндом". Мои родители, не получившие достаточного образования, старались восполнить этот пробел на мне. Учили меня всему, чему только можно было учить, и я охотно поддавалась такому насилию. Всё удавалось мне легко. Взрослые прочили мне великое будущее, и в нашем доме всегда были споры, чем же я всё-таки должна заниматься всерьёз. Мой учитель музыки гладил мои пальцы и мечтательно говорил, вскидывая свои растрёпанные брови:"Эти ручки ещё удивят мир. Скрипка – твой удел, девочка". Руководительница вокального кружка прочила мне карьеру певицы, а один Народный артист, посетив выступление нашего драмколлектива в Доме пионеров, сказал мне после спектакля: "Девушка, Вы рождены быть актрисой". На родительских собраниях в школе учителя отзывали маму в сторону и на перебой давали советы: "Если она не станет лингвистом, Вы совершите преступление" – говорили учительницы английского и латинского языков (в нашей школе был введён экспериментальный курс латинского языка), а наша "химичка" она же завуч, кричала зычным голосом: "Бросьте все ваши фантазии, у девочки редкая способность к наблюдениям и аналитическому мышлению. Она должна стать исследователем". И только тот, от которого я была счастлива услышать хотя бы скупую похвалу, ничего не советовал. Это был мой любимый учитель литературы, человек незаурядного ума, обладавший эрудицией, каторая казалась мне в ту пору фантастической. На все вопросы мамы он неизменно мягко отвечал: "Очень многие в её возрасте пишут неплохие стихи. Пока ничего определённого сказать не могу".
Ко всей этой возне вокруг себя я относилась снисходительно, так как не хотела огорчать родителей, для которых моё будущее было единственным светлым пятном в жизни.
Но всё произошло совсем иначе. Подошёл к концу 10-ый год моего обучения. Медали на меня не хватило, слишком много было претендентов-евреев, Университет исключался, по причине вполне понятной, тем более и "связей" никаких не имелось, в Институт иностранных языков было 20 человек на место, да и евреев туда брали неохотно, в Педагогическом ситуация сложилась, примерно, такая же, Искусство отвергалось за недостаточной серьёзностью специальности. На семейном совете, где я имела почётное право совещательного голоса, было решено не искушать судьбу и подавать документы в обычный технический ВУЗ, где конкурс поменьше да и с пятым пунктом полегче. "Ну, что ж, с химией я в ладу, а писать можно с любой специальностью", - совсем как взрослая, решила я. Вот так я стала инженером. Но свои былые привязанасти не забыла. Продолжала заниматься английским, и, окончив Патентный институт, совместила тягу к книге и свою специальность в работе с технической информацией. Склонность к анализу и любовь к выражению мыслей на бумаге помогли мне в моей работе эксперта новых изобретений. Попрежнему я люблю скрипку, правда, слушать, а вот петь люблю сама. Всело мне, я пою, трудно – тоже пою, совсем как Пипита Дунаевского. Ну а что касается литературы, то своё скромное образование в этой области я получила в Литературном объединении Автозавода им. Лихачёва (ЗИЛ). Много приятных и горьких воспоминаний связано у меня с этим недолгим периодом: радость первых публикаций, недоумение по поводу цензурных правок, горечь от недображелательной критики. Я с благодарностью вспоминаю своих товарищей по Объединению, писателей и поэтов "любителей", многие из которых были на голову выше официально признанных штампованных авторитетов.
Сейчас я тоже живу и работаю в столичном городе, ведь Беэр- Шева – столица Негева. Я очень полюбила эти места. Иногда мне кажется, что не обошлось без генетичской памяти. Можете назвать меня фантазёркой, но разве так уж невероятно, что далёкие предки мои жили именно здесь?
Я люблю простор и воздух Негева, его раскалённость летом и разноцветность зимой, жаркий полдень, освежающий вечер и чёрную звёзднаю ночь. Меня не шокирует шумная речь моих новых сограждан, я любуюсь их диковатой вольной красотой, мне сродни их буйное веселье и сдержанная печаль.
И на свою духовную жизнь я совсем не в обиде. Только хватило бы жизни прочесть то, что интересно, увидеть то, что доступно, услышать то, что неизвестно, наговориться со всеми, к кому лежит душа.
Вспоминаю ли я свою прошлую жизнь? Конечно, да. Легко ли мне, как думают многие?
Конечно, нет. Считаю ли я путь в Израиль, несмотря на все трудности, единственно правильным поворотом в своей судьбе? Да, да и ещё раз да!
Планов у меня много. Перехожу от стихов к прозе. Думаю, что поэзия помогла мне лучше почувствовать прозу. Пока лучшим своим произведением считаю четырнадцатилению дочь, и буду счастлива, если это мнение не изменится до конца моих дней.
1974г.