Он всё ещё на что-то надеелся. И хотя ответственный сотрудник Министерства  культуры явно дал понять, что их разговор окончен, он продолжал сидеть в комнате, пока не вошёл следующий посетитель. Тогда он встал и поплёлся к выходу.

 - Борис Григорьевич, Вы забыли Вашу скрипку,- раздался позади него голос молоденькой секретарши.

         Он вернуля и взял в руки потрёпанный футляр, впервые ощутив тяжесть своей привычной ноши. Девушка с любопытством посмотрела ему в след. Как-никак известный музыкант, лауреат, часто выступал по телевидению, да и большая фотография его раньше висела в витрине магазина "Мелодия".

      Но вот уже более двух лет, с того дня, как он заявил о желании выехать в Израиль, ему не дали выступить даже в самом скромном концерте, как будто исполнение Сен-Санса или Винявского могло раскрыть слушателям его "преступные" намерения. Педагогическую работу тоже пришлось оставить. Его бывшие студенты избегали встреч с ним, и только курносый веснущатый Коля Ладнов продолжал ходить к нему домой на занятия. Этого парнишку из подмосковного городка в своё время ни за что не хотели зачислить в училище, так как его подготовка была явно недостаточной. Но Борис Григорьевич увидел, вернее почувствовал в юноше такую любовь и преданность музыке, что настоял на его условном приёме в свой класс. Когда следующей весной Коля выступил на отчётном концерте, никто не верил своим ушам и глазам. 

- Сдаюсь,- поднял обе руки директор училища.

         Все эти долгие два года Коля был единственной нитью, которая связывала Бориса Григорьевича с тем, что прежде составляло всю его жизнь.

    А теперь они отнимают у него скрипку, на которую не имеют никакого права. Скрипка считалась семейной реликвией. Он получил её от отца, а тот в свою очередь от деда, прослывшего в прошлом веке одним из лучших музыкантов Европы. Борис Григорьевич был готов продать всё, что у него есть и заплатить любую пошлину, но куда только он не обращался, везде ему отвечали одно и то же: "Скрипка является народным состоянием и не подлежит вывозу за пределы СССР".

    Борис Григорьевич не мог понять, о каком "народном состоянии" может идти речь, когда скрипка пренадлежит их семье уже более ста лет. Но никто его не слушал. Все ссылались на какие-то внутренние инструкции, которые не полагалось показывать посторонним.

       Борис Григорьевич не мог представить, как он уедет без скрипки. Музыка, скрипка и он сам были слиты для него воедино. Первый звук, поразивший его воображение, был звук этой скрипки. Все годы, которые он играл на ученических инструментах, были подготовкой и предвкушением встречи с ней. Тот день, когда отец, наконец, разрешил пятнадцатилетнему Борису сыграть на скрипке свой